Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

И даже ни у кого из советских. В 60-70-80-е годы Глазунова дружно ненавидели коллеги-профессионалы, и художники, и искусствоведы. Причем все, и правые, и левые.. Публика – или, скажем, массовая публика – боготворила. До сих пор помню очередь, вьющуюся кольцами вокруг Манежа на его выставку. Феерическое зрелище…».

И это можно было понять, ведь люди возвращались к истокам русской культуры, к своим корням, наконец-то становились не слепыми винтиками в производственном механизме по строительству социализма, а обретали свою душу. Творчество Глазунова продолжало классические традиции Васнецова, Нестерова, что бесило художников-экстремалов из числа шестидесятников. Они продвигали творчество абстракционистов- Эрнста Неизвестного и ему подобных, которое было совершенно непонятно народу. И вдруг появились картины Ильи Глазунова, которые будили сердце и душу и, чтобы их посмотреть, люди готовы были часами выстаивать километровые очереди.

Знаменитые историко-философские грандиозные полотна Глазунова «Мистерия ХХ века», «Вечная Россия», «Великий эксперимент» и другие шедевры его полемически заостренного, взывающего к совести, национальному самосознанию искусства, теперь можно увидеть в Московской государственной картинной галерее народного художника СССР Ильи Глазунова. Здесь же находится его великолепный цикл «Поле Куликово», другие полотна на темы русской истории, замечательные иллюстрации к русской классике, особенно к любимому им Ф. М. Достоевскому.

Мощь таланта, сила духа и активность художника поражают: он создал свыше трех тысяч произведений. Это – портреты, иллюстрации к произведениям русской классики, многофигурные монументальные эпические полотна, а также книги, последние из которых – «Россия распятая» (2000) и «Погребение правды» (2012) вызвали широкий общественный резонанс.

«Новой, с позволения сказать, национальной идеей, – с горечью говорил он в интервью о последней книге, – стал рынок, где продавалось всё и вся: Родина, честь, достоинство, верность долгу. На души новых граждан России и прежде всего на её молодёжь и детей обрушилась бешеная, неукротимая волна насилия и предательств. Мы стали жить в виртуальном мире голливудских маньяков, убийц, преступной порнографии и вседозволенности. Государствообразующий народ – великий русский народ – был отброшен за черту нищеты и демографического вырождения. Наша история была переврана».

И об Октябрьской революции: «В наши дни, – писал он, – когда власть царей… кончилась, а революция в новых формах и под новыми лозунгами продолжается бесконечно, для многих стало ясно, что все это имело целью обмануть народы. Истинное предназначение революции – это разрушение во имя мирового господства избранного меньшинства».

За свое творчество художник получил множество наград, как отечественных, так и иностранных. Однако, если вы прогуглите информацию об этом художнике, то сразу увидите массу нелицеприятных откликов о нем. Как правило написаны они представителями космополитов-шестидесятников или критиками, поддерживающими их. Это не просто зависть, но враждебное отношение к великому художнику, который в жизни и творчестве стоял по другую сторону баррикады, не на прозападных, а на патриотических позициях.

***

В 25 лет Илья встретил 18-летнюю Нину Александровну Виноградову-Бенуа, которая стала его «душой», его «нерушимой стеной». Вместе они прошли самые трудные годы жизни, сохраняя волшебное пространство «государства двоих», ведомое только им, которое наполняли любовью, памятью, взаимностью, ароматом молока и хлеба, малины под лучами солнца и осенней листвы под ногами…

«С первой встречи, – писал Глазунов, – и до её трагической гибели я не расставался с Ниной, озарившей мою жизнь спокойной ясностью своих рассветных глаз. Навсегда забыв об одиночестве, я бесконечно удивлялся её самоотверженной преданности, не знающей границ, нежной красоте её души… все стало новым с Ниной, будто мир заново рождался звучанием радости…».

Они прожили тридцать лет, их дети выросли и тоже стали художниками, но судьба, «идущая по следу, как сумасшедший с бритвою в руке» готовила им чудовищный сюрприз. 24 мая 1986 года Нина покончила с собой, выбросившись из окна мастерской в знаменитом Доме Моссель-прома в Калашном переулке. Ни одна душа не знала, почему она это сделала. Илья Сергеевич до последних дней был убежден, что Нину убили: «Били по мне – попали в нее. Я плохо помню сквозь черный туман горя те страшные дни ее гибели…».

С годами не ослабевала, а, напротив, крепла память о жене – ангеле-хранителе, сопровождающим его жизнь: «сегодня, как и тогда, не могу найти слов удивления, благодарности и гнева на себя – мое сердце сжимается от нежности, на глаза наворачиваются слезы. Словно я слышу ее голос: «смысл моей жизни – это служение тебе».

А вот что пишет об Илье Глазунове его сын – Иван, тоже известный художник:

«Мои первые воспоминания об отце связаны с его известной башней-мастерской в Калашном переулке. Запах растворителя, винтовая лестница, иконы, бесконечный поток людей, разрывающийся от звонков телефон. К папе в мастерскую стекались священники, писатели, реставраторы, режиссеры, оперные певцы.. Чтобы поговорить, посмотреть на картины и, конечно, вглядеться в удивительные живописные иконы – редкая в 1970-е возможность для многих людей, живших в официально атеистическом государстве.

Родители были не коллекционерами, а собирателями. Они ездили по ближайшим от Москвы городам – в Ростов Великий, Переславль Залесский – и спасали иконы: в то время царила разруха и полный произвол, церкви превращали в городские бани. Бывало, родители договаривались со сторожем и за бутылку спасали то, что можно было спасти: уносили иконы на себе – у них еще не было машины. Однажды большую икону святого Георгия Победоносца они вдвоем несли десять километров, пока не дошли от храма до шоссе.

Во время этих поездок родители, рожденные в Петербурге, смогли узнать настоящую Русь. Московский Кремль, Ростов, Ярославль, Поволжье дали отцу новый порыв вдохновения для творчества, он стал экспериментировать со стилем на основе языка иконы. Появилась серия картин с аппликацией («Борис Годунов», «Царевич Дмитрий», «Русская красавица»), где были использованы ткани в сочетании с живописью. Эта серия картин была наиболее пронзительна в те годы – она сделала ему имя: зритель в Москве не видел такого прежде..

У меня в школе – пионеры, комсомольцы, за окном моей комнаты – демонстрация трудящихся с транспарантами. Как же все диссонировало с тем, что было в нашем ковчеге, внутри мастерской на Воздвиженке! Мне трудно было это осознать и оценить в детстве, но сейчас я понимаю, что все впитанное мною в детстве дало мне ту опору, на которой я стою и сейчас.

Помню, мы с сестрой дома наблюдали, как при реставрации оживает образ, как из-под черного слоя старой олифы вдруг будто из ничего появляется изображение лика, нимба, голубого неба – это самые незабываемые впечатления детства..

В нашем доме почти всегда звучала музыка, «Всенощная» Рахманинова или Мария Каллас – папа очень любил итальянскую оперу. Отец собирал старинные вещи, книги. Я довольно рано стал читать те фолианты, которые сейчас дают листать только в белых перчатках. «Древности Российского государства» Федора Солнцева, Энциклопедия Брокгауза и Ефрона – эти книги хранились в его мастерской..

С детства отец постепенно подключал меня к работе. С пяти лет у меня была обязанность проводить гостей по мастерской, рассказывать им про папины картины и собранные иконы, заправлять пленку и показывать фильм про него, снятый Павлом Русановым в 1976 году..

Однажды я нашел на одной из московских мусорок старинный сундучок и еле притащил его домой. Вы не представляете счастье Ильи Сергеевича, когда он увидел меня и мою добычу в виде ларца XIX века! Он тогда понял, что и я вижу ценность в старинных вещах, разделяю его интересы, и был страшно этому рад..

Отец стоял у истоков общества охраны памятников. Мне пять, сносят храм, я сижу в ковше бульдозера, придел уже снесли, видно росписи центральной части церкви, а Илья Сергеевич пишет на стене: «Руки прочь от наших святынь!» Эта борьба никогда не прекращалась: если не помогали действия, он вел пропагандистскую работу с душами людей. И его слова находили отклик – потом многие занялись этой темой профессионально..

..Технику встряски отец применял и к своим студентам мастерской портрета Суриковского института. Мы приходили рано утром, (опаздывать было нельзя) и сидели за работой весь день. Одиннадцать вечера, на дворе зима, мороз, кто-то боится не успеть